проклятие, прозвучал голос чернокожего хозяина:
     - Так даже лучше...
     
2
     
     Утро. В поселке первыми всполошились петухи. Им вторили собаки, коровы.
Сальма 
стояла второй в очереди к бело-красному автобусу "Микро". Минута, и синие
сиденья бусета 
были заняты, узкие проходы и широкие багажные полки забиты корзинами и сумками. 
Потолок, лишившийся обивки, уже начали согревать первые солнечные лучи. Салон 
пропитался запахом потных тел, духота становилась невыносимой. Пассажиры, едущие
в город, 
обмахивались кто чем мог. Только один человек сидел неподвижно и не обращал
внимания на 
спертый воздух.
     Сальма металась в мыслях от прошлого к настоящему, от Энрике Суареса, 
перешагнувшего порог ее дома ровно в полночь...
     Она не посмела тронуть тело девушки. Люди Рафаэля Эспарзы нашли ее в том 
положении, в каком она отдала богу душу. Энрике словно измерил расстояние от
двери до 
мертвого тела и, видимо, нашел его не таким большим. Беглянка скончалась
буквально на 
пороге.
     - Мы дали ей только воды, сеньор, - извинялся хозяин. - Больше ничего. Мы
ее даже 
не слушали. Да она и не говорила вовсе! Хрипела, нажралась коки. Как шахтер! Из
нее так и 
перла пена!
     - Закопайте ее где-нибудь, - распорядился Энрике, несильно пнув мертвую
девушку.
     Сальма ехала в город к старшей сестре. Совет она могла получить только у
нее. Кроме 
нее, никто не сможет ссудить ей деньги на поездку... Да, вначале в
Санта-Фе-де-Боготу, а 
потом...
     Сальма боязливо перекрестилась. Ее визит в российское посольство станет
известен 
Эспарзе, который вкладывал деньги в туристический бизнес, уже на следующий день.
И тогда 
снова жди в гости правую руку Рафаэля. Энрике живьем закопает предателей.
     Ее мать занимается большим бизнесом. Она заплатит любые деньги даже за
самую 
крохотную информацию о своей дочери. 
     Сальма и сама готова была скончаться от непомерной дозы этого яда. Теперь
она поняла, 
что такое шанс, который выпадает на

Поздно будет кричать, – Вы смогли бы качать дрезину в одиночку? – недоверчиво спросил Эжен-Оливье.