ушка, которая стала моей пациенткой в 18 лет, с незапамятных времен отдавала 
свои симпатии отцовскому семейству, а после того, как она сама заболела, видела 
свой идеал в упомянутой тете. У меня также не вызывало никакого сомнения и то, 
что она, как по своей природной одаренности и раннему интеллектуальному 
развитию, так и по болезненным предрасположенностям, принадлежала этому 
семейству. Мать я так никогда и не увидел. По информации, полученной от отца и 
девушки, я мог создать себе представление, что она мало образованная, но, прежде

всего, неумная женщина, которая, особенно после заболевания мужа и 
последовавшего затем отчуждения к нему сконцентрировала все свои интересы на 
домашнем хозяйстве и, таким образом, представляла собой образ того, что можно бы

было назвать "психозом домохозяйки". Без малейшего понимания живых интересов 
своих детей, она целый день занималась наведением порядка и поддержанием чистоты

в квартире, на мебели и приборах в такой сильной степени, что это делало почти 
невозможным их использование или получение от них удовольствия. Здесь никак 
нельзя обойти молчанием то, что такое состояние, намеки на которое можно 
достаточно часто найти у всех домохозяек, чем-то напоминает формы навязчивости, 
связанные с мытьем или другими мероприятиями чистоплотности; но все же у таких 
женщин, как и у матери нашей пациентки, полностью отсутствует осознание болезни,

а в этом, как раз, и существенная примета "невроза навязчивости". Отношения 
между матерью и дочерью уже годами были очень недружелюбными. Дочь не замечала 
матери, жестко критиковала ее и практически полностью уклонялась от какого-либо 
влияния с ее стороны.

[Я не стою на той простой точке зрения, что единственной причиной в этиологии 
истерии является наследственность. Но я хотел бы как раз в связи с более ранней 
публикацией в ""Revue neurologiue" (1896),в которой я преодолел такую 
однозначность, не пробуждать видимости того, что я недооцениваю фактор 

Недоумевал не только Эжен-Оливье.