всеобщей) культуры, отпустить историю на свободу собственного 
бытия. Парадокс этого предприятия, однако, в том, что "коперниканская революция"

в сфере истории оказывается очередным актом той исходной "коперниканской 
революции", в результате которой история стала историей ego cogitans, историей 
роста человеческой опытности в мире и в себе самом, становления его в 
собственном разуме. Этот новоевропейский - научный - разум ("логос" 
культурологии) в очередной раз обнаруживает свою всеобщность ("божественную" 
вне- или сверх-историчность), но теперь он попадает в странное положение. Он 
одновременно должен мыслить свое "фаустианство" (коперниканство, картезианство и

т.п.) и как черту особой исторической культуры ("души"), "бесконечно далекой и 
чуждой" ему, подобно прочим историческим "душам" (один из "объектов" 
культурологии), и - вместе с тем - как внутреннее самоопределение, как 
характеристику своей мета-позиции ("субъект" культурологии)1. Ведь только он - 
"коперниканский" разум - способен создать картину истории подлинно "фаустовского

стиля": отстраненно - объективно - научно2.
Первое требование лишает ego cogitans его над- и все-исторической субъектности, 
способности быть не только провиденциальным "логосом" самой истории, но также и 
трансцендентальным логосом науки истории (и культуро-логии); второе требование 
устраняет его (историческую) особенность, т.е. возможность быть объектом 
культурологии. По отношению к природе такой раскол можно было осуществить 
(собственно, этим раскалыванием мира на "объект" и "субъект" природа, - сущая 
вне и независимо от нас,- впервые и учреждалась3), в применении к "духу" он 
приводит к парадоксам.
3.2. Res humana.
Объективная реальность для res cogitans это, как известно, res extensa. Эта вещь

простирается перед нами двояко: как посторонний, лишенный узнаваемости мир 
чистой эмпирии и как пустое пространство для идеальных объектов. Трудность 
исторической науки в том, что в ее res extensa,

– Дурни! Дети шайтана! Дайте кто-нибудь мобильник, неужто так трудно сообразить?! – Мы ведь всего-навсего городская полиция, почтеннейший, – угрюмо отозвался здоровяк в форме.