ться направленными против игры, одной из форм которой в
данном случае выступает антропоморфизм как один из видов мимесиса, переодевания,
маскарада. Но вопрос стоит глубже. Речь идет о верности правилам игры, высокой
игры, которой посвящает себя всякий настоящий ученый.
В двух других культурно-исторических работах: Политическое и военное значение
рыцарских идеалов в позднем Средневековье и Проблема Ренессанса -- Хейзинга
остается эстетически чутким и кропотливейшим ученым-эрудитом, гуманистом,
человеком и мастером большого стиля.
Как литературные произведения, Осень Средневековья и Homo ludens, на первый
взгляд, принадлежат к разным жанрам. Мозаичность Осени Средневековья делает ее
похожей на puzzle, загадочную картинку, вдохновенно составленную из множества
цветастых фрагментов. В дальнейшем прием "детской игры" вырастает в глубоко
осознанную целостную композицию. И Homo ludens, и публикуемые статьи
демонстрируют -- при всем внешнем отличии от Осени Средневековья -- явную
стилистическую преемственность. Всем этим работам присущи классическая ясность
стиля, музыкальный ритм в построении фраз, речевых периодов, всех элементов
текста. Богатство и многоплановость лексики всецело подчиняются абсолютному
слуху автора. Хейзинга относится к числу тех мастеров, для которых какие бы то
ни было погрешности вкуса совершенно немыслимы. Язык его сдержан и четок, но при
этом эмоционально ярок и выразителен. Внешне строго научное изложение то и дело
вызывает разнообразные реминисценции, нередко приобретает тонкие оттенки иронии.
Несколько слов о принципах, которых в безудержной гордыне и почтительном усердии
тщился придерживаться переводчик. Разделяя авторскую игровую позицию, переводчик
пытался соблюсти должное расстояние между высокопочитаемым автором -- и далеким
и иноязычным его отражением, самозванным его alter ego. Дистанция -- то
необходимое условие, которое только и может дать игре состояться. Партнеры в
этой игре, находясь по разные стороны времен

Ради одного этого мне не жаль умереть десять раз, подумал Эжен-Оливье.