авщиков, но чувствовал
волю Рябого в бригаде и понимал, что дело предстоит ему нелегкое.
  Стоял тихий августовский вечер. Солнце, отяжелевшее за день, лениво
опускалось на дальние в голубичном, бледно-синем налете сопки. Его темные
клюквенные отсветы разбросаны были повсюду: на засыпающей переливчатой
воде, на бронзовых кедровых бревнах, лежащих в завалах, на серых палатках,
задравших высоко свои полы. Сплавщики, кончив работу, готовились к ужину.
Одни купались, другие лежали возле костра, где в котлах на треногах
варилась уха и каша. Дым струился жидким сизым столбом, а над костром
летала, толклась мошкара, смешиваясь с гаснущими пепельными искрами.
  Первым Сережкина заметил малорослый мужичок в линялой гимнастерке и в
кирзовых сапогах. Он с готовностью пошел навстречу старшине, улыбаясь всем
своим морщинистым лицом, словно старому приятелю.
  - Фомкин! - крикнул кто-то от костра. - Бригадир зовет!
  С лица Фомкина мгновенно исчезла улыбка, будто ветром сдуло; он сухо и
деловито кашлянул в кулак и свернул к костру.
  Сережкин подошел к группе купающихся.
  - Ну, как дела, ребята? - спросил он, присаживаясь.
  Сидевший рядом широкогрудый светловолосый парень с маленькой кудрявой
бородкой обернулся, молча посмотрел на Сережкина, затем, посвистывая,
встал и пошел на другое место метров за десять. Это был Ипатов. За ним
поднялись и остальные. Старшина остался один.
  - Приемчик! - усмехнулся он и пошел к костру.
  Увидев его, от костра повставали несколько человек и пошли к реке.
Возле котлов остались только Нюрка и Рябой.
  - А, Власть тайги! Здорово живешь! - воскликнул Рябой, кривя в
приветливой усмешке тонкие губы.
  Он лениво растянулся на траве. На нем была кремовая с манжетными
резинками модная курточка и зеленые непромокаемые брюки. Рядом, помешивая
в котле деревянной ложкой, сидела Нюрка, широкобровая щекастая молодуха в
пестрой шелковой кофточке, туго стянувшей высокую грудь.
  Сережкин сел возле костра, неторопливо раскрыл по

Основательно загремел брошенный на пол Калашников: Эжен-Оливье Левек, запыхавшийся, с еле подсохшими кровавыми ссадинами на ладонях, измазанный бензином, сажей, землей, цементом, в порванных на одном колене джинсах, уже протягивал за кадилом руку.